Обыкновенное стихотворение тут было воспринято как прорицание. Не каждый это понял, но почувствовали, пожалуй, все. В том была не столько сила самого стиха, сколько объединяющий опыт и предчувствия.
— Это ты сам сочинил? — спросил Романченко. — Здорово!
— Мне как раз семь лет исполнилось, когда этот стих уже был написан.
— А кто?
— Илья Эренбург.
— Он разве поэт? Он же знаменитый… — сказал Белоус.
— Говорят, в Париже был поэт, а у нас на публицистику перешел.
…Входили обратно по одному. Молча пробирались на свои места. Возвратились и ростовчане:
— Подорвался ординарец особняка.
— Ну, этот, худощавый, сутулый… Все время с котелком бегал на кухню.
— Куда-то не туда углубился.
— Да послал он его. Послал куда-нибудь «не туда»…
— Кто знает?..
— Да все знают…
— На чем подорвался?
— А не все ли равно…
— Надо знать.
— Опять на противопехотной. Только с каким-то фокусом. Особенец Бо-Бо говорит, что он по этому месту десять раз проходил — и ничего…
— Врет…
— При мне не упоминать этого имени! — скомандовал Романченко.
— Чем он тебе так насолил?
— Не насолил, а не упоминать!
— Объясни.
— Он… Моего солдата!.. Стал колоть. Твою… выблядка!.. В общем: «Как я там, за передним краем, да что говорил… в непосредственной близости?.. Да при входе… Да при выходе!.. И выбрал-то… которого я отроду туда с собой не брал!.. — неожиданно хохотнул. — А тот, мудила-мученик, пришел и с перепугу сам все рассказал. Вон Кожин свидетель! Я этого Бу-Бошу встретил на тропинке. «Другой раз, — говорю, — пойдешь со мной. Сам. И расспрашивать никого не придется!» Он туда, сюда: «Да я, да он…» — «Узнаешь, — говорю, — как там веду себя, петух ебатронутый!»