— Пять рублей на оскорбленного — за одно ругательство. Идет?.. — скромно предложил казначей.

— Разорение! Даже при десяти головах это сразу полсотни…

— А трехэтажный, извините, что, в тройном размере? Или со скидкой?

— Вот, например, два с половиной слова… и основной оклад тю-тю…

— Не прибедняйтесь: фронтовые — пятьдесят процентов, разведывательные — пятьдесят процентов, гвардейские — пятьдесят и еще «звездные» (за звание)… Богатенькие становимся, господа офицеры, — рачительно выговорил Никола Лысиков.

— Тебе-то что, ты вообще не ругаешься. Разжиреешь на нас, грешниках.

— На вас, пожалуй…

— Пора раскошеливаться — ПЯТЬ! Рублей! На оскорбленного!

— Нет — ТРИ!

— Где там спряталась Юля?

— Здесь я…

— Юля, пять или три?

— Пять лучше, но они не согласятся…

Короткая стрижка, совсем мальчишеская, и очень большие, чуть испуганные глаза — вроде бы тихоня, но ее присутствие незаметно влияло на мужское сборище — Антонина не в счет, она совсем своя, к ней привыкли.

— Хорошо — три! Но в присутствии женщин ставка удваивается.

— Не так. Присутствие каждой женской особы удваивает ставку. Вот, например…

— Даже если она…?! — хотел спросить Романченко.

— Монахиня… — выправил положение Курнешов.

— Ладно, половина денег на помощь родным в случае ранения или гробешника — согласен. А вот с остальными что будем делать?

— На пропой! — заявление категоричное.

— Вы что, взбесились?! И так… — не выдержал военфельдшер.

Дружно скандировали, притом почти все:

— На про-пой! На про-пой! На про-пой!

Кто-то вынул из ножен финку и черной рукояткой начал стучать по столешнице. Ножи с черными рукоятками были отличительным знаком их танкового корпуса.

— Тогда уж лучше материтесь, — почти сдался военфельдшер.