После взрыва в лесу, когда погибла та худощавая высокая подруга, у Юли обгорели волосы, брови и ресницы. Появилась совсем короткая мальчишеская стрижка, и она стала чуть пририсовывать брови. Юлю наскоро подлечили, она на некоторое время исчезла, её никто нигде не видел. Потом появилась — глаза, хоть чуть опаленные, остались такими же светлыми пугливыми. Острые локти Юля так же плотно прижимала к тонкой талии… Трудно было представить ее в бою, да еще рядом с тяжелыми и неповоротливыми самоходками… Кто-то из солдат сфотографировал Юлю у палатки медсанбата, она внимательно рассматривала свое лицо в маленькое зеркальце…
Мотоциклист Гена рассказал ей:
— Ровно через месяц, день в день, после Тоси Прожериной, в ночном бою, когда кто-то на кого-то напоролся во мраке, а потом долго не могли понять: кто на кого?! И как?.. — погиб Виктор Кожин — «вот так: бац — и нету…»
Его ординарца трясло, он закидывал голову на спину и говорил, говорил, не мог остановиться:
— Помпозох все шипит: «Так хоронить! Без ничего! Приказа не знаете?!» — Да знаю я этот… приказ — хоронить без одежды… И прямо у него на глазах завернул лейтенанта в новую плащпалатку… Зло меня взяло! Да я эту палатку!.. Этого помпозоха!.. Этих… «Не подходи, — говорю, — а то!..» Так и захоронили… Главное ведь, что ровно через месяц, день в день, после Тоси…
— А председатель?.. — осторожно спросила Юля.
Гена кивнул ей ободряюще и чуть заметно улыбнулся:
— Как всегда… В полном порядке!
Она изредка наведывалась в разведывательный батальон. Навещала подруг-радисток. Изредка…
Они встретились на тропе.
— Почему никогда не зайдете, Юлечка?
— А вы не приглашали, председатель.
— Ну, вот приглашаю, Юля!
— Часовые больно строгие у вас.
— Ну, правда, заходите. Очень прошу.
Она опустила глаза и ушла, не оглядываясь, от греха подальше.