она взглянула на текст, улыбнулась и поставила допитую кружку на мое письмо Вам, Апреленка, со словами: "А можно это переписать?" Я говорю: "Можно..." И забастовочный комитет театрально удалился... а я все так же печально сидел и наконец заказал коробку испанских маслин и откупорил ее, а пан Дип принес мне кровяную колбасу в пакете, шепча: "Это вы съешьте дома!" После чего он подсунул мне пластмассовую тарелку с холодцом... а пан Вацлав принес кулек рогаликов... и так мы потихоньку ели, и вдруг Бабочка взглянул на часы и сказал: "Господи, меня же ждет молочный поросенок!"... Вот так мы сидели, и люди разговаривали со мной, но я был глух, так подкосил меня этот забастовочный комитет университета... а потом пришел пан Андерле с женой Миладой... оба мне улыбались, Милада гладила меня по руке, а потом сосчитала сделанные официантом черточки на моем счете и сказала: "Богоуш, вам нельзя столько пить!"... а пан Андерле объяснял мне то, что я и без него знал... он нервно посматривал на часы, приговаривая, что ему пора домой, чтобы не пропустить последние новости... итак, я вышел вместе с моими друзьями, супругами Андерле... и на улице мы услышали шум, который все приближался, так как со стороны Града валила назад гигантская процессия, которую не пропустили вооруженные люди в белых шлемах... и так против течения, как бывает, когда реки выходят из берегов, это шествие текло обратно... а я извинился, что, мол, еще должен забрать друзей из пивной "У библиотеки", где меня ждет человек, которому я всякий раз даю сотню за слова ободрения, хотя в ободрении нуждался бы больше всего он сам... но его там не было, и я прошел мимо любителей пива, которые оставляли иногда хлопья пены на моем синем рюкзачке, что, Апреленка, купила мне Штепанка, тоже богемистка, в Вашем родном городе Линкольне в штате Небраска... и вот я опять оказался на улице -- с этим мокрым синим рюкзачком и в русской ушанке из соболя, которую я купил в Москве и которая так мне идет...