такую же в заснеженных горах носил сам Энди Уорхол... в ту зиму я в Москве зашел в ГУМ, и надо же, там стоял один русский с точно такой собольей шапкой на голове, о какой я мечтал, и я говорю: "Сколько?" -- а он в этой давке нахлобучил на меня ту шапку, она мне подошла, и я снова спрашиваю: "Сколько?" Он же показывает мне жестами, что, мол, триста пятьдесят... и я достал триста рублей, но он, пожав плечами, снял с моей головы шапку... тогда я извлек пятьдесят марок, и он, со знанием дела рассмотрев мою банкноту, взял ее и опять надел шапку мне на голову, а женщина, которая была с ним, тотчас вынула из сумки точно такую же ушанку, и этот театрального вида молодой русский, который выглядел, как Энди Уорхол, надел ее и оперся спиной об угол ГУМа, мимо шли люди, а он, со скрещенными на груди руками и смятым в гармошку сапогом, все стоял, зная, что вскоре кто-нибудь, вроде меня, подойдет к нему... И вот я стоял перед пивной в этой самой русской ушанке, мимо шагали те, которые были на Вацлавской площади, они кричали и несли транспаранты, и я смотрел на них и удивлялся, что, надо же, просто Первомай в пасхальный понедельник, пока, правда, без стегания прутьями... стольких красивых людей я никогда прежде не встречал, столько серьезности у молодых мне видеть не доводилось... и я отправился с ними и в конце концов очутился возле моего юридического факультета, на другой стороне, за мостом Чеха, светились и сияли белые шлемы, и это означало, что проход закрыт... и я остановился в том месте, откуда пятьдесят лет назад наблюдал, как немецкие солдаты и эсэсовцы выгоняли с факультета моих коллег, это было утром, моих университетских друзей ударами ружейных прикладов заставляли забираться в военные грузовики, затянутые зеленым брезентом, а я стоял на углу и видел то, что видел... и как поднялись борта, и как грузовики тронулись с места и поехали в сторону Заксенхаузена, и я слышал, как мои однокашники пели "Где родина моя?"...