- Показали бы они мне! - говорит Филипп.

- Как знать! Кричите громче, и богатые поделятся с вами.

- Они не дураки. На их месте...

- Ну, по крайней мере, они отдадут свои излишки.

- Если даешь человеку деньги, - говорит Филипп, - или что-нибудь другое, - кончается плохо. Я, например, бы пропал.

- Вы могли бы жить в богатстве, как и другие.

- Нет, нет.

- Почему же, Филипп, упрямец вы этакий? Ну, почему, почему?

- Потому что другие и мы - это две вещи разные.

Вот и вся его песенка: существуют две породы людей - бедные и богатые. Он не принадлежит к породе богачей. На что проще?.. Невозможно своротить его с этой мысли.

VII

С девяти часов деревня засыпает в тишине.

Не видать даже заблудившейся собаки.

На улице только одна луна. Она здесь ни к чему: льет свой белый свет, который сейчас никому не нужен, и зря теряет время, освещая пустынную улицу, закрытые ставни, какие-то предметы.

Но в полночь простуженным голосом жалуется на что-то засов, отворяется дверь, и выходит Филипп, босой, в рубашке, в шерстяном колпаке. Он зевает, потягивается, подставляет грудь свежему ветерку и смотрит на луну, удивляясь, что она все еще полная, хотя, сколько он ее помнит, она на его глазах растет и уменьшается.

Он проходит через двор, идет к низенькой стенке, за которой навален навоз для удобрений, и скорее по привычке, чем из экономии мочится здесь.

Он не тотчас же идет домой, он тянет тишину, как напиток.

Стучит еще одна задвижка, еще одна дверь отворяется, и кузнец, проснувшийся по той же самой причине, выходит из дома. Он надел фуфайку и сабо. Первым делом он взглядывает на луну:

- А хороша!

Больше он не произносит ни слова.

Он мочится.

Затем появляются плотник, трактирщик, Ганьяр и Ферне, - все они торопятся по своим делам.

Похоже, будто все они уговорились здесь встретиться.