Но красные ягоды шиповника борются за свою жизнь. Они умрут последними, потому что у них суровое имя и нутро, полное шерсти.

Войдя в деревню, я удивился. Она стала такой маленькой.

Сады обнажились, и дома напротив церкви, прежде разделенные зеленью, стали теперь одним сплошным домом. Замок, казалось, приблизился, и разбросанные фермы тоже, и пустые поля, и светлые виноградники, и ставший прозрачным лес... И река течет теперь от края к краю горизонта совсем голая.

На улице никого. Ни одна дверь не открылась, пока я проходил. Дымили редкие трубы. Другие дома топились, должно быть, по-черному.

Наконец я добрался до Филиппа, и мне приятно было снова увидеть его и жену. Он был одет по-летнему, только отпустил, как всегда к зиме, бороду.

Мой приход не очень его удивил и не взволновал. Он протянул мне свою шершавую руку и сообщил, что новостей никаких нет.

- Никто не умер с моего отъезда? - А вам хотелось бы? -спросил он.

- Нет, Филипп, но если бы кто-нибудь и умер, ничего бы не было удивительного.

- Если бы деревенские умирали так быстро, скоро никого бы не осталось.

- Вы правы... Много вы сейчас работаете?

- Да так, мастерю всякую всячину. Жду вот, когда можно будет начать копать: бью камни - повинность моя пришла, рублю колы для виноградника, вожу навоз в сад. А то греюсь и потом ложусь спать.

- В котором часу?

- С трудом досиживаю до восьми. Начну читать альманах, засыпаю, уткнувшись носом в книгу.

- Ну, а вы, мадам Филипп? Что вы делаете после работы?

- Вы же видите. Вяжу носок.

- Все тот же самый?

- Нет, нет.

- А для кого? Для Пьера?

- Нет, для Антуана.

- Для солдата? Нравится ему служба?

- Никак не узнаешь, - отвечает мадам Филипп. - Он не часто пишет, потому что за почтовую марку ему приходится работать три дня. А помногу зараз он не пишет.

- А когда вы его увидите?