– Не надо, тетя Гина, мушка не блестит.

Когда приклад плотно и удобно прилегает к плечу, Волька почти перестает ощущать себя, он словно сам становится винтовкой.

Вот она наведена на цель, Волька переводит мушку чуть-чуть левее: он знает, что винтовка берет чуть-чуть вправо. Теперь он спокойно нажимает спусковой крючок и сразу чувствует сильный, но дружественный толчок отдачи. Какая-то сила устремилась от него вперед, и ее уже ничем не вернуть, сам Спаситель ничего бы тут не мог поделать. Бутылочка исчезает, будто ее и не было. Если бы там стоял волк, или медведь, или человек, с ним произошло бы то же самое. Волька понимает это. И каждый раз он чувствует гордость, но рядом с гордостью встает какая-то неясная тревога, смутный страх перед этой силой, которая ему все-таки непонятна.

– Ты делаешь успехи, – говорит Георгина. – Теперь иди сюда.

Она отходит шагов на двадцать назад, Волька идет за ней и снова ложится с винтовкой на землю. Отсюда он два раза мажет, но третьим выстрелом разбивает еще одну бутылочку. А когда он пробует стрелять из положения стоя, у него ничего не получается.

– Эта винтовка тебе тяжела, – говорит Георгина. – Тебе бы надо драгунку. Но все-таки ты молодец. Хорошо, что ты не волнуешься при выстреле.

– Ты тоже не волнуешься при выстреле, тетя Гина?

– Нет, не волнуюсь, – с каким-то даже сожалением отвечает она.

– А когда ты стреляла в людей?

– Не знаю, как тебе объяснить… Ведь это были враги. Я очень волновалась, что не попаду, а поэтому я и не волновалась… Нет, ты этого не поймешь…

– Тетя Гина, а из меня выйдет меткач?

– Какое глупое слово! Из тебя выйдет недурной стрелок, если ты будешь практиковаться. Но никогда не стреляй в зверей и птиц – это грех. Оружие можно употреблять только при необходимости, иначе это подлость.

– Значит, только на войне? Но ведь война же кончилась. Теперь начинается мирное строительство, – авторитетно заявляет Волька, повторяя слова Дождевого.