Берю сохраняет расположение духа независимо от того, что перед ним - растерзанный труп малышки или антрекот из торговки вином.

Чихал он на свою судьбу двуногого смертного. Не принимайте это за философскую черту. К тому же философия - это искусство усложнять себе жизнь в поисках ее простоты. На самом деле настоящая философия - это глупость. С этой точки зрения Толстый - законченный философ; он может видеть насквозь...

- Я знаю, что у тебя в башке, Сан-А,- объявляет он, а его хитрый видон напоминает деревенский чугунок.

- Неужели?

- Да. Ты говоришь себе, что малышку сбросили с поезда, так? Ты не веришь в ее идиотское падение?

- Что-то в этом роде.

- И ты прав,-допускает Пухлый,-потому что, скажу тебе, среди бела дня, даже если ты так близорук, что говоришь генералу: "Добрый день, мадемуазель", невозможно принять дверь вагона за дверь сортира. Все равно видно, что она застеклена и сияет от солнца...

- Есть свидетель,- говорю я.- Мужик, который решил заняться тяжелой атлетикой со стоп-краном в моем купе.

- Почему в твоем? - настаивает Берю, который хоть и обладает низкочастотными мозгами, но в случае надобности умеет по крайней мере с ними обращаться.

Я поднимаю бровь.

А правда, почему в моем?

- Случайность,- говорю я все же.- Этот парень находился в коридоре напротив моей двери. Он влетел в ближайшее купе, логично, а?

- Ладно, а ты уверен, что в ту минуту, когда малышка начала рубать щебенку, этот хрен стоял перед твоим купе?

Я свистаю наверх все мои воспоминания. Вымуштрованные, они являются и выстраиваются в ряд, как сказал бы Шарпини.

Да, пятидесятилетний как раз стоял в коридоре. В тот момент, когда Клер выходила, я заметил, что он курил сигарету около моей двери, и готов держать пари на что хотите и еще что-нибудь, что он не двинулся с места до того, как совершил набег на мои ходули.

- Я в этом уверен.