Закинутые за голову руки обрамляли удлиненный овал лица с жарким маленьким ртом… приоткрытые губы, ждущие других губ… горящие возбужденным румянцем щеки… разлетные крылья бровей… беспросветный морок необъяснимо манящего, откровенного более чем сама Ее нагота взгляда… загулявшая прядь волос… стройная шея… упрямый подбородок, прижавшийся к бесстыдно распахнутой подмышке… и снова — нежный трепет грудей со вздыбившимися сосками, пологий склон живота, тяжелая статика бедер…

Сначала Сергей Владимирович просто стоял и смотрел на Нее, а потом устал и сел на скамейку. Скамейка располагалась неудобно, торцом, так что шея у него затекала; зато можно было дать отдых ногам. Мешала бестолковая толпа, непрерывно снующая между ним и Нею, но со временем людей стало меньше, а потом они и вовсе исчезли. Впрочем, радость по этому поводу оказалась преждевременной — просто музей закрывался, и всех выгоняли. Сергей Владимирович послушно кивнул улыбающемуся служителю и напоследок подошел к Ней поближе — прочитать табличку.

«Амедео Модиглиани»… Ага… Это, видимо, имя художника. С названием было сложнее. Сергей Владимирович задумчиво шел к выходу, перебирая варианты перевода. «Ньюд» — это обнаженная, это ясно. Но при чем тут «реклайнинг»? Облокотившаяся? Откинувшаяся? Развалившаяся?.. Чушь какая-то. Все это решительно для Нее не подходило. Может быть, «доверившаяся»? Это хоть как-то, худо-бедно… но тоже, если разобраться — не ах. Все-таки экая лажа все эти музеи! Даже правильной таблички привесить не умеют.

Магазин на выходе был еще открыт. Сергей Владимирович зашел и сразу увидел Ее. Черный омут взгляда и сияющие бедра смотрели на него с футболок и с открыток, с картинок побольше и с плакатов в натуральную величину, даже с крошечных брелков для ключей и с кухонных рукавичек. Он взял два больших плаката по шестнадцать долларов и еще несколько, поменьше, но в рамках.