Семен Михайлович только-только «Жигули» купил, его город знал уже. Фамилию Понаровских позоришь, кричал он блудному сыну; плевать мне на фамилию, орал сын; Лиля плакала. Витя заснул и во сне бормотал и мычал, как в детстве, а Семен пил с Марьей Акимовной за ее золотое сердце — спасла от стыда. А Лиля лежала в постели и, надев очки, читала «Сердца трех»; любимая глупая книга ее успокаивала...

А девок своих Витя водил к няне Мане, где пол покат, зато панцирная кровать с подзорником. Тихонь и хабалок, в валенках и модных сапогах-чулках; ни кожи, ни рожи, на что польстился? Но молча жарила Марья Акимовна ему и евонной крале глазунью на прокисшей кухне, и за дверью никто не вякал, помня ее бывший голос и плохую судьбу. Тем более Семен Михайлович был соседям не чужой, подвозил иногда до магазина. Когда же ссорился «инженерчик» с няней Маней, она его выдавала; штукатурка летела с потолка от Семиных слов, Лиля пила корвалол, а Витя ругал ее, няню Маню, всякими словами.

Не ругалась та в ответ, как бывало на рынке, — Витя же, любимый; молча бежала домой, кутаясь в серый платок. А в день ее пенсии, 16-го, «инженерчик» протягивал руку за данью как ни в чем не бывало. Пили няни Манину беленькую, и опять сначала.

С начала до без конца такая мука.

Семену Михайловичу дали медаль Всероссийского лауреата, а грамотами хоть стены оклеивай. Совсем известным человеком стал. Семен в городе, как юбилейная дата — все ДК его нарасхват. Единственное что — поседел он и разучился весело пить, даже после удачного выступления; Лилия Моисеевна на дому теперь мало работала, болела правая, рабочая рука, и — только золото. Зрение у нее стало — 2,5, и спала с димедролом.

Вдруг изменилась погода; с неба закрытого волжского города, где если что и происходило, то — давно и неправда, пошел золотой дождь. Дождался Виктор своего часа, когда живешь с увлечением, как танцуешь; когда все сразу, одним ударом — темп, интерес, результат и авторитет. Сила, долго не находившая выражения, успокоилась и застыла в его матовых глазах.