- Что же я привру?

- Ну, Яша, будто стали вы маленький. Не могу, скажите, да и все, совесть мешает.

- Этого я не могу сказать. Он не поверит в этом мне.

- А ведь, пожалуй, в этом и не поверит вам. Это вы верно, Яша. Ну, тогда скажите, что боитесь начальства, да мало ли что можно сказать.

- И в этом он не поверит мне, Олимпиада Ивановна. Все знают, начальства я не боюсь.

- Вот что тогда вы скажите...

Олимпиада Ивановна задумалась и, найдя что-то ловкое и убедительное, даже прищелкнула пальцами.

- ...Скажите так, что невыгодно это вам, невыгодно, вот и все... Или даже просто скажите ему, что не станете вы себе службу портить...

- Карьеру, лучше сказать, Олимпиада Ивановна.

- Ну, вот так. Вот тогда увидит Антон Антонович, что некуда ему податься, а я его подзужу, бросим все да уедем от этой гадости, и чтобы разошлась эта смута, он тут и согласится. Так мы рассеемся, и ему хорошо, да и мне это такая радость. А когда вернемся, тут уж и нет ничего. Тут уже всё замазали.

- Вы очень хорошо, очень умно придумали, Олимпиада Ивановна. Вам бы комиссаром быть.

- Вот все и кончится по очень хорошему. Вот, Яша, дайте мне слово и на то и на это.

- Даю, Олимпиада Ивановна.

Олимпиада Ивановна, встав с кресла, надела не спеша митенки.

- Всегда это вы принарядившись... - слюбезничал Мокин.

- Старинные еще, Яша. Я ведь до сих пор стариной живу. Нынче Антон Антонович за все семь лет революции ничего мне не покупывал, булавки простой не принес. Так можно мне на вас, Яша, надеяться?

- Да что я - собака, Олимпиада Ивановна, что я - кошка? Будьте спокойны. Пойдемте, я вас провожу.

- Ой, Яшенька, не хочу, чтобы кто видел. Такое наплетут...

- Да что вы.

Поискав в сору зонтик, Олимпиада Ивановна успокоенная вышла от Мокина.

Пробуждение Антона Антоновича было радостным.