- Олимпиада Ивановна, я человек русский, я прямоту люблю. Вы насчет картинки пришли?

- Насчет картинки, Яшенька, - призналась Олимпиада Ивановна и, закрасневшись слегка, застыдившись, поднесла платочек к голубым своим глазам.

И вдруг стало стыдно Яше белокурых ее волос, и голубых глаз, и этого платочка, и он, почувствовав себя страшным подлецом, упал перед ней на колени.

- Олимпиада Ивановна, не плачьте, я сейчас побегу и замажу.

- Не надо замазывать, Яшенька.

- Нет, я замажу, Олимпиада Ивановна. Я не могу так.

Он вдруг схватил кисть и ведро, чтобы побежать в церковь.

- Нет, Яшенька, - властно остановила его Хропова, - я запрещаю. Не замазывай, пожалуйста. А вот, когда мы уедем, тогда замажьте, уж тогда, миленький, пожалуйста, замажьте, я с вас слово возьму.

Яша в изумлении неловко присел на свою табуретку, так что чуть не опрокинул с нее масляный горшок.

- Что такое в мире делается, не понимаю я. Олимпиада Ивановна, куда вы уедете?

- Сейчас объясню. Выходит так: в мире надо жить, Мокин, обманом и свинством, иначе не проживешь. И дело мое обстоит так. Как вы знаете, Антон Антонович, прости господи, упористый человек, и уж коли сказал, так кончено - менять не будет, хоть тут мир расколись вдребезги. Сегодня у нас один фокус, завтра другой, и ежели он начал так расстраиваться, необходимо его рассеять. Мне и Сонеберг говорил так, Яша. И, по правде говоря, самой-то мне Посолодь наша так посолодела, так мне хочется все поглядеть, ничего-то я не видала за сорок пять лет, скоро пятьдесят стукнет, кроме Посолоди, что вот так бы и вырвалась, так бы пешком пошла, глаза завязавши, червяком бы поползла, гадом. Как же это сделать, Яша?

- Не знаю, Олимпиада Ивановна.

- К вам придет Антон Антонович и просить будет. А вы его не слушайте.

- Как не слушать?

- Так, не сдавайтесь на просьбы, да и все. Ну, приврите что-нибудь...