Мы молча шли рядом до самого конца платформы.

— Есть же такие люди, — воскликнул он вдруг, когда мы повернули обратно, — которые только и делают, что дают другим различные советы! Я всегда боюсь, что после них мне придется с полгода приходить в себя. Вспоминается мне одна моя лошадка. (Этот человек был, по-видимому, мелким фермером, из тех, что выращивают кормовую свеклу и брюкву. Не знаю, понимаете ли вы меня, но от него, от его манеры говорить, так и несло кормами.) Чистокровный валлийский пони, на редкость крепкая скотинка. Всю зиму он у меня пасся на подножном корму, а ранней весной я решил дать ему пробежаться. Мне надо было съездить по делу в Эмершем. Запряг я моего пони в двуколку и поехал. От нас до Эмершема ровно десять миль. Пони немножко артачился, и когда мы добрались до города, был весь в мыле. Возле гостиницы стоял какой-то тип.

«Хороший у вас пони», — говорит он.

«Ничего особенного», — говорю я.

«Напрасно вы его так загоняли, он еще молодой», — говорит.

«Пробежал он всего десять миль, — говорю, — а тащить двуколку пришлось главным образом мне. Кто из нас больше измучился, неизвестно».

Ну, я пошел в гостиницу, управился там со всеми своими делами, а когда вышел на улицу, этот тип все еще там стоял.

«На обратном пути будете подниматься в гору?» — спрашивает.

Что-то мне этот парень с самого начала пришелся не по нутру.

«Не оставаться же мне на этой стороне, — говорю, — и если вы не знаете какого-нибудь нового способа переваливать через гору, не поднимаясь на нее, придется мне все-таки это проделать».

А он говорит:

«Послушайтесь моего совета: перед тем как ехать, дайте вашему пони пинту крепкого старого эля».

«Пинту старого эля? — говорю. — Да ведь он у меня трезвенник».

«Ничего, — говорит, — дайте ему пинту эля. Знаю я этих пони. Лошадка у вас неплохая, но еще не привыкла к упряжке. Всего лишь пинту эля, и она поднимет вас на гору, что твой фуникулер, причем безо всякого вреда для себя».