-- Что петь? -- самого себя спросил он. -- А тебя как звать-то?

-- По бумагам -- Александром. Мамка, пока не померла, завсегда Санькой звала. Для краткости. А в малолетке пацаны Грузом кликали.

-- С чего так?

-- Ну, фамилия у меня такая -- Грузевич.

-- Мамку любить надо. Мамка -- это святое, -- нравоучительно протянул Косой. -- Раз Санькой звала, то и я тебя Санькой звать буду. Лады?

Вообще-то пацаны в колонии его чаще звали Шуриком, чем Грузом, но раз пахан так решил, то перечить нельзя. И парень, в секунду перекрещенный в Саньку, кивнул.

-- Если нужно спеть, я могу чего-нибудь современное, -- предложил он Косому.

-- Давай, -- чуть заметно кивнул тот.

Сонная муть все так же плескалась в его глазах, а солнечный свет вроде бы даже сгущал ее минуту за минутой. Нужно было торопиться.

-- Песня из репертуара группы "Любэ", -- дрожащим голосом объявил Санька -- "Комбат-батяня".

-- Гы-гы, -- подал кто-то голос слева.

Но это был не Косой, и Санька, подняв глаза к подушке на втором ярусе, запел именно этой подушке, запел негромко, даже на полтона ниже солиста "Любэ":

-- А на войне как на-а войне: патроны, водка, ма-ахорка в цене...

-- Точно! -- сказал кто-то снизу голосом рыжего. -- И в зоне с этим напряг.

-- А на войне -- неле-егкий труд, сам стреля-ай, а то-о убьют, -- не замечая ни этого голоса, ни поскрипывания коек, ни пота, каплей стекшего по виску на подбородок, пел и пел Санька.

В эту минуту ему уже было все равно, понравится его голос Косому или нет. Он так давно не пел, что этот импровизированный концерт казался именно тем счастьем, которое так долго ускользало от него и наконец-то пришло.

-- Комбат, батяня, батяня комбат! -- теперь уже на полтона выше любэшного взял Санька. -- Ты сердце не прятал за спины ре-ебят. Летят самолеты, и танки горят...

-- Так бьет йо-о, комбат йо-о, комбат! -- вскочив, завизжал рыжий.