Оттолкнув Саньку, он вылетел в проход между рядами коек и

заплясал, ударяя ладонями по ступням. Ступни были серыми. То ли от

грязи, то ли оттого, что на них все-таки были носки. Санька

удивленно смотрел на серые пятки и, только когда свет лизнул по

ним, понял, что ступни посечены порохом.

-- А-а-гы, гы-гы, -- обрадованно вздохнули оба ряда зрителей.

Санька, прижавшись затылком к холодной трубе койки, бросил испуганный взгляд на Косого. У того все так же лицо было залито патокой, но в глазах плескалось уже что-то новое, до этого не виданное Санькой.

-- Па-ахан, батяня, батяня пахан! -- орал рыжий так, что уже начинал хрипеть, точно его душили. -- За нами все шобло и урок косяк!

Фальшивил он так зверски, будто уже пел и не "Комбата", а "Подмосковные вечера". Слов, кроме припева, рыжий не знал и, еще дважды отдубасив свои многострадальные пятки под все то же "шобло" и "урок", сразу обмяк, сгорбился и уточкой, раскачиваясь, проплыл ко вмятине, оставшейся от него на койке.

-- А-артист! Ну-у, артист! -- поощрительно врезал ему по худой ляжке седой. -- Тебя можно уже по телику показывать. Все мочалки тащиться будут.

-- А соски? -- хрипло спросил рыжий, вбивая негритянские ступни в тапки без задников.

Он дышал с яростью бегуна, еле закончившего марафон. Еще немного -упадет и умрет.

-- И соски тоже. В одной компахе с лярвами, чувихами и алюрками! Они твои копыта геройские как просекут, так и штабелями под тебя валиться зачнут!

-- А-га-га, -- поддержал седого левый ряд.

Проведя по нему взглядом, Санька ощутил наваждение. В том ряду, где сидел Косой, только он говорил членораздельное. Остальные выглядели какими-то заколдованными. Саньке представилось, что и он со временем мог бы оказаться в этом заговоренном ряду, и он внутренне съежился.

-- Ты мои пятки не трогай! -- с улыбкой показал седому маленький костлявый кулачок рыжий. -- Они у меня героические. Еще пацаном всю дробь двухстволки сторожа на себя приняли!