Он опять употребил не то слово, но я даже не поправил его, поторопившись проверить, где это "там еще есть".

Захватив спиннинг, побежал вслед за Арипом, очень скорым на ноги.

Но спиннинг не пригодился. Огромный бочаг - омут от пересыхающего летом Кара-Кенгира - так зарос камышами, что пролезть было трудно, не то что размахнуться удилищем и закинуть блесну.

Только где-то в середине темнели небольшие окошки чистой воды, и к ним вели какие-то тропинки.

- Гуси-утки гуляют, - сказал Арип.

Вначале мы шли во весь рост, а затем он пополз на четвереньках, раздвигая жесткие стебли камышей, и предложил мне следовать его примеру.

Приблизившись к окошку чистой воды, где темнела глубина, Арип остановился и, притаившись, протянул одну руку под водой и стал пальцами мутить воду, булькать. Другой рукой пошевеливал камыши. Очевидно, он подражал утенку, роющемуся клювом в корневищах тростника на краю омута.

Я с любопытством приподнялся и вдруг увидел, как навстречу мне из темной глубины всплывает что-то зелено-серое, длинное, как осиновое бревно. И у этого бревна два круглых огромных глаза... Со злым и хищным выражением уставились они на то место, где булькала вода и шевелился камыш... Чудовище тихо приближалось, медленно приоткрывая пасть для неосторожной утки или гусенка...

Мне стало как-то жутко.

- За глаза, за глаза! - шептал Арип.

Я пошевелился, оступившись, и привидение вмиг исчезло.

Но запомнил я эти глаза... Схватить за них не каждый может.

Решив, что я забраковал щуку, как "не сладкую" для еды, а слишком жесткую, Арип поднялся и сказал, смотря на меня открытым взглядом:

- Вот так можно их ловить. Они всю рыбу скушали, птичками интересуются. Особенно утром. Они пораньше нас встают, завтракать хотят...

Больше я не сомневался в способностях Арипа ловить перепелов рыболовными сачками, а рыб - руками.