– С женщинами, господин Владимир, хуже, – продолжал Аветик. – Но почему гости не едят? Надо есть, потому что тот, кто делает перерыв во время пира, похож на человека, подымающегося в гору, для того чтобы увидать солнце, и вдруг неизвестно почему спускающегося вниз, что только увеличивает усталость.

Всем налили.

– Наш друг, господин Нико не богат. Мы, люди, знавшие его – разносчики, ремесленники, духанщики, рабочие, – собрали деньги и купили ему вот этот самый духан, который он расписал.

– Это прекрасно, – сказал Маяковский. – Мне никто не делал такого подарка, и портреты, которые здесь нарисованы, мне тоже нравятся, потому что они картины: они написаны художником, который в них изображал желание человека и судьбу его.

– Прекрасное будет впереди. Приехала женщина – вот она, она будет висеть здесь всегда вместе с попугаем, который вцепился в ее руку. Она пела в Летнем саду у холодной Куры, там, где мельница крутит свои колеса и мелет пшеницу и кукурузу. Я говорю несколько длинно, чтобы все имели время выровнять вино в своих бокалах. Она пела – одним это нравилось, другим это нравилось меньше. Нико, дорогой, мне это, пожалуй, нравилось. Нико купил цветы и принес их ей. Она жила здесь недалеко, под горою в Банном переулке, в номерах «Ахалцих». Нико взял у меня черную доху, взял у меня новую шапку, занял пояс, купил оранжерейные цветы. Он принес их ей. Она сидела дома с распущенными волосами – такая, как она здесь, только у нее нет попугая. Она посмотрела на цветы, нет ли там карточки офицера, и сказала Нико: «Поблагодарите господина». Нико, извини, что я это рассказываю. Она приняла нашего друга за посыльного.

В это время зашумело в коридоре, и два амбала, открывши двери на обе створки, внесли корзину цветов: розы, такие гордые, как будто они всю жизнь ездили в фаэтонах, гиацинты, похожие на богатых армян, лилии, будто нарисованные для церкви.