У моста стоят дома из каштановых бревен. Там жил лесник Владимир Константинович Маяковский. Он давал хворост бедному и кланялся батраку так же, как исправнику. Он хорошо пел в церкви, а раз я его видал на лестнице маленького дома. На коленях у него сидели мальчик и девочка – оба с черными глазами. И он пел песню, из которой я помню одно слово: «Та-ра-рабумбия!» Вы сын его?

Маяковский встал и сказал:

– Я сын его и пью за его друга.

Все встали и выпили.

– Надо есть, – сказал Аветик. – Возьмите имеретинскую лопатку, полейте ее гранатовым соком. Вы не забыли нашего языка, – значит, у вас не изменился вкус.

– Разрешите, я вымою руки, – сказал Маяковский.

– Это твое счастье, Нико Пиросманишвили! В день, когда всходит солнце, не надо напоминать цветам, чтобы они открылись.

Музыканты ударили в маленькие барабаны, загудели дудки.

Синий дым поднялся от новых шашлыков, жарящихся в камине.

Маяковский вымыл руки, ему положили мясо на блюдо.

– Друг, – сказал старик, – так как мы знаем тебя уже в третьем поколении, доставь нам радость – выслушай о том, что собрало нас сюда.

– Я слушаю, – сказал Маяковский.

– Слушай теперь, – сказал старик. – Нико Пиросманишвили тоже из Кутаиса. Он художник, и он не уходил от нас для того, чтобы научиться искусству чужих, и не начал работать для чужих, когда научился. Он рисует то, что понятно не только нам, но любому грузину, который пашет землю и мотыжит ее тяжелой мотыгой или кует медный котел. Он рисует женщину, которую хочется любить, и еду, которую хочется съесть, и мудрецов, слова которых хочется выслушать. И он живет не так бедно, потому что любой из нас даст ему взамен нарисованного индюка настоящего.

– Я сам могу рассказать про Кутаис и про Рион. Я тонул в Рионе. Знаю каждый дом в Кутаисе, потому что там учился, бегал под деревом, под которым собиралось войско имеретинского царя, и ездил из Кутаиса в Багдады в маленьком голубом дилижансе.