выжимали, что могли, из вас. Да простит нам всем господь! Сэр Пирс. Право, О'Флаэрти, мне кажется, что война сбила тебя немного с

толку. О'Флаэрти. Война научила меня думать, сэр, а мне это непривычно. Совсем как

англичанам - патриотизм. У них и в мыслях не было, что надо быть

патриотами, пока не началась война. А теперь на них напал вдруг такой

патриотизм и до того это им в диковину, что они мечутся, как

перепуганные цыплята, и несут всякую чепуху. Но, даст бог, после войны

они начисто все забудут. Они и сейчас уже устали от своего патриотизма. Сэр Пирс. Нет, нет, война вызвала у всех нас необыкновенный душевный подъем!

Мир никогда уже не будет прежним. Это невозможно после такой войны. О'Флаэрти. Все так говорят, сэр. Но я-то никакой разницы не вижу. Это все

страх и возбуждение, а когда страсти поулягутся, люди опять примутся за

старое и станут такими же пройдохами, как всегда. Это как грязь - потом

отмоется. Сэр Пирс (решительно поднимается и становится позади садовой скамьи). Короче

говоря, О'Флаэрти, я отказываюсь принимать участие в дальнейших

попытках обманывать твою мать. Я совершенно не одобряю ее неприязни к

англичанам. Да еще в такой момент! И даже если политические симпатии

твоей матери действительно таковы, как ты их рисуешь, - я полагаю,

чувство благодарности к Гладстону должно было бы излечить ее от

подобного рода нелояльных настроений. О'Флаэрти (через плечо). Она говорит, что Гладстон - ирландец, сэр. А то

чего бы он стал соваться в дела Ирландии. Сэр Пирс. Какой вздор! Не воображает ли она, что и мистер Асквит ирландец? О'Флаэрти. Она и не верит, что гомруль его заслуга. Она говорит, это его

Редмонт заставил. Она говорит, вы сами ей так сказали. Сэр Пирс (побитый своими же доводами). Право, я никогда не думал, что она