"Типерери", я отвесил ему хорошую оплеуху, да простит мне господь. Сэр Пирс (умиротворяюще). Да, да, я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Такие

вещи действительно очень надоедают. Я и сам порой дьявольски устаю во

время парадов. Но, видишь ли, с другой стороны, все это дает известное

удовлетворение. Ведь это наш король и наша родина, не так ли? О'Флаэрти. Конечно, сэр, как вам не называть ее вашей родиной, когда здесь

ваше поместье. Ну а у меня ни черта здесь не было и нет. А что касается

короля, да хранит его бог, так мать спустила бы с меня шкуру, назови я

своим королем кого-нибудь, кроме Парнела. Сэр Пирс (встает, потрясенный). Твоя мать! Что за вздор, О'Флаэрти! Она

глубоко предана королю. Всегда была глубоко предана. Если кто-нибудь в

королевской семье заболевает, она всякий раз при встрече со мной

справляется о здоровье больного и так беспокоится, словно речь идет о

тебе - ее единственном сыне. О'Флаэрти. Что ж, она моя мать, сэр, и не мне говорить о ней худо. Но, по

правде говоря, второй такой смутьянки, как она, не сыскать до самого

креста из Моунастербойса. Она всегда была первейшей бунтовщицей и

стояла за фениев и заставляла меня, бедного невинного ребенка, утром и

вечером молиться святому Патрику, чтобы он очистил Ирландию от

англичан, как когда-то - от змей. И удивлены же вы, наверно, сэр Пирс,

всем, что я сейчас рассказал! Сэр Пирс (не в силах оставаться на месте, отходит на несколько шагов).

Удивлен! Слишком мягко сказано, О'Флаэрти. Я потрясен до глубины души.

(Поворачивается к нему.) Ты... ты не шутишь? О'Флаэрти. Если бы вас вырастила моя мать, сэр, вы бы знали, что с ней шутки

плохи. Все это истинная правда, сэр, но я не стал бы говорить об этом,

да только ума не приложу, как мне выпутаться из дурацкого положения,

когда моя мать явится сегодня смотреть на сына-героя. Ведь она все