Трещина памяти была полна ярких, ненужных, пустых воспоминаний, как мусорная яма — выкинутых разноцветных этикеток, случайно брошенный взгляд на которые выхватывает то одну из них, то другую. Ярко. Разноцветно. Бессмысленно.

Шаг…

Еще…

Еще…

Еще картинки, еще видения, еще воспоминания…

И вот… трамплин мягко и приятно отпружинил, отбросив его вверх и довольно далеко. Долговязый расставил руки, секунду он парил в воздухе. Сзади сразу раздались завистливые вздохи. На мгновение, бесконечно прекрасное мгновение он завис над обрывом, а по том, стремительно набирая скорость, полетел вниз.

Хромой кинулся к краю, не желая пропустить, как шлепнется Долговязый.

А что, если Болтун все же оказался прав, — внезапно испуганно подумал Долговязый, видя, как стремительно приближается земля, — и нет там никакой райской жизни, ничего нет? Вся наша жизнь — все было ложью, обманом?!

Тут совсем уж неожиданно и некстати он вдруг понял, что же не давало ему все это время покоя. То, что раньше он только чувствовал, но не мог понять, что. Что-то неправильное, какой-то изъян в самой затее: никто из всей огромной очереди, стоявшей за ними, ни разу не проронил ни единого слова, ни разу не пошевелился…

Манекены! Обман! Всего лишь манекены! О, нет!

Он понял это только сейчас. Только сейчас! Слишком явно, слишком явно, чтобы сомневаться еще. Значит Болтун оказался прав! Прав! Вот и солдаты оказались картонными, как и Врата. Он понял это тогда почти сразу же, но ничего не сказал. Какая разница, что из картона, раз он получил это сокровенное место в партии?! В партии на самом высоком обрыве?! Какая разница из чего, раз в кармане был заветный билет?!