По субботам и воскресеньям мама музицировала. А потом занималась хозяйством… но под записи самых почитаемых ею пианистов — Рахманинова, Артура Рубинштейна, Софроницкого. Чтобы — в который раз! — с ними сблизиться. Некоторые записи были до того давними, что звучали по-старчески, хрипловато, надломленно. Однако мне чудилось, что мама вот-вот упадет перед ними на колени и станет молиться. А я, честно говоря, при всем своем слухе, не понимала, чем мамино музицирование хуже искусства ее кумиров. Когда я открыто сравнила мастерство Артура Рубинштейна с маминым, она в ужасе схватилась за сердце:

— Не скажи это еще кому-нибудь! Я тебя заклинаю… Сердце ее было нездоровым, — и я не искренне созналась, что пошутила.

— Не шути так больше: о тебе могут плохо подумать!

Она защищала не Артура Рубинштейна, а меня… Я была ей дороже.

Все те состарившиеся записи я помнила наизусть — и не нарочно, автоматически начинала вполголоса им подпевать. Мама снова хваталась за сердце, но уже торжествующе устремляясь навстречу тому самому моему слуху. Она упорно выискивала у меня «музыкальные данные».

— Выходные дни для того, чтобы отдыхать. Зачем же ты столько играешь? — пожалела я маму.

— Пианист-педагог тоже обязан быть в форме.

Чтобы иметь право учить других, надо быть для учеников образцом. Ну, а пианисты, которые меня завораживают, тренируют себя, не удивляйся, ежедневно! По шесть-семь часов… А уж после — концерты и завораживание огромных залов.

— Твои ученики тоже дома так тренируются?

— И потом еще выполняют домашние задания, как в обычной школе.

«А когда же они телевизор смотрят? В кино ходят? И зачем мне такая каторга?» — спросила я себя.

Но именно телевизор отбросил — отшвырнул! — в сторону тот вопрос.