— Ты превращаешь в больничную палату свое бытие, — помню, сказала маме ее приятельница, нрав которой скорее был схож с моим.

— Не преувеличивай, — попросила мама.

Маме настойчиво чудилось, что достоинства ее преувеличивают. А мне, напротив, представлялось, что мои достоинства преуменьшают. Или вовсе не замечают… «А может, и замечать было нечего?» — сейчас спрашиваю себя.

Почти непременно болела и какая-нибудь из моих подруг. В детских садах наблюдается склонность перенимать друг у друга… не столько достойные подражанья черты, сколько инфекции. Но я не пеклась о чужом здоровье, как о своем. Тот, кто не способен на сострадательные поступки, считает их напрасными, а то и нелепыми. Я же преклонялась перед маминым благородством, но следовать ему было мне не дано.

Что говорить, характеры выдались весьма непохожие. Той порой я это замечала, но мимоходом.

А ныне с грустью осознаю: удар, настигший меня, принуждает доискиваться до причин того, что стряслось…

Но вернусь к детскому саду. Словно предвидя грядущее, «главная» перенесла законы рыночной экономики и на сферу педагогическую. Одно состязание следовало за другим…

Так как имелись пианино и музыкальная воспитательница, соревнования сопровождались мелодиями.

Помню, «главная» придумала гонки на трехколесных велосипедах. Вроде бы, три колеса должны быть мощнее, чем два. Но трехколесные велосипеды почти игрушечные — и передвигаются медленней. Зато безопаснее!

Судьей был назначен мальчик по имени Лион. Его родители, как разъяснила мама, обожали неведомого мне в те времена писателя Лиона Фейхтвангера. А я обожала их сына. Кто считает, что влюбиться в таком возрасте невозможно, тот признается, что был отсталым ребенком.