Тёзка лежала на полу в такой же позе, как и я, и лицо ее не выражало победной гордости. «Делает вид, что ничего другого и не ждала!» — злилась я.

А падение велосипеда ощущала как свое жизненное поражение. Но отнюдь не окончательное!

Тёзка первой поднялась и… протянула мне руку. «Победительница», проявляя благородство, протягивает руку помощи и сочувствия побежденной!

И этим дополнительно ее унижает…». Так примерно истолковала я ее поступок. Не обратив на ту руку ни малейшего внимания, я поднялась с пола самостоятельно.

С того дня я мнимую победительницу иначе как тёзкой не называла. Слово тёзка было похоже на грубоватое «тётка», — и это меня устраивало.

Но каким же бурным должно было выглядеть торжество моей соперницы, когда Лион, подводя, согласно указанию «главной», общий итог, объявил тёзку «несравнимой ни с кем рекордсменкой».

А тёзка, не расставаясь, как я внушала себе, с ролью застенчивой, изобразила на лице не восторг, а смущение.

Лион не сказал, что она стала рекордсменкой в велосипедных гонках и лишь среди девочек, — получилось, таким образом, что она рекордсменка во всем.

— Полли оказалась первой среди наших дошкольниц. И в данном — конкретном! — состязании, — уточнила «главная воспитательница».

Это педагогическое уточнение я не пропустила мимо ушей, но пропустила мимо души, мимо характера: не мнение же «главной воспитательницы» о моей тёзке для меня было важно. А мнение Лиона…

Тёзка же, когда он вторично и еще более незаслуженно ее вознес, вдобавок к «смущению» протестующе замахала руками. «Опять изображает из себя сверхскромницу!» — не уставала беситься я.

Лиону она не подарила ни одного ласкового, благодарного взгляда. Я и это мысленно осудила: «Не хочет обнажать причину его несправедливости, их взаимного неравнодушия друг к другу!». Возраст, думаю, ограничивал меня менее сложными фразами, но суть была той же.