- Позвольте, позвольте, - спросил я, несколько растерявшись, - а кто вы такой будете?

- А какое тебе дело, кто я такой? - закричал он в телефонную трубку. Христианин я - вот кто я такой, уважаемый господин Мезонье!

- И, я надеюсь, вы точно также, - спросил я, - согласно христианскому закону, звонили во время оккупации и нацистам? Ну, хотя бы редактору той газеты, за которого вы так возмущаетесь, вы звонили по поводу его передовых?

- Да, звонил! - заревела телефонная трубка. - А какое тебе дело, мерзавец, звонил ли я или нет? Тебя это совсем и не касается. Вот я тебе звоню и говорю, что ты негодяй, поджигатель! - и он со звоном обрушил трубку на рычаг.

Затем позвонил еще кто-то и тихо сказал:

- Извините, господин Мезонье, я часто вижу, как вы гуляете по улицам. Сегодня мне очень хотелось подойти и пожать вам руку - и от себя, и от товарищей, - но у вас всегда такой отсутствующий вид...

Я спросил:

- Речь идет о нынешней статье?

Он ответил:

- Ну конечно.

Я спросил:

- И как, по-вашему, я правильно ставлю вопрос?

- Ну, - ответил он, и я почувствовал, что он улыбается, - это мало сказать, что правильно.

А потом позвонили из экспедиции нашей газеты и сказали, что по распоряжению полиции номер газеты конфискуется по всему городу, но только у газетчиков уже ничего не осталось, номера продаются по двойной цене на улице. Вечером я встретился с Крыжевичем.

А утром следующего дня меня вызвал к себе шеф.

Когда я вошел в кабинет, шеф разговаривал с двумя посетителями. Я могу их хорошо описать, потому что оба они запомнились мне сразу и на всю жизнь. Один из них был высоким, худым человеком, с желтым, пыльным лицом, длинными прямыми складками около рта и носа и удиви-тельной смесью совершенно черных и совершенно белых, седых волос. Он сидел около стола боком, и я сразу понял, кто это такой.