- Ну вот, - сказал шеф и потер ручки, как будто бы все это его очень радовало, - вот и сам автор этой столь нашумевшей статьи. А это, обратился он ко мне, - тот журналист, письмо которого вы цитировали. Он желает с нами объясниться и представляет ряд соображений и новых данных. Надо послушать его, Ганс.
- Как и нам выслушать вас, - сказал молодой и повернул ко мне холеное, широкое, полное, уже чуть обрюзгшее лицо. - Здравствуйте, господин Мезонье. Я адвокат, представляющий интересы господина Гарднера, который, к сожалению, только вчера поручил мне поговорить с вами. Если разрешите, я хотел сейчас бы и приступить.
- Я вас слушаю, господа, - ответил я. - Что вам угодно?
Шеф поднялся из-за стола, собрал какие-то бумаги, засунул их в папку и, держа ее как щит, быстро и суетливо сказал:
- Ну а я пошел, господа. Куча дел! Мы с вами, Ганс, еще потом поговорим. До свидания! - И, очень озабоченный, он выскочил из кабинета.
- Замечательный старик ваш шеф, - мечтательно сказал редактор фашистской газеты, смотря на дверь. - Ясный и острый ум, и это после стольких переживаний...
Я не ответил, и наступила неудобная пауза.
- Так что вам угодно, господа? - повторил я, проходя за стол и садясь на место шефа.
Смотря прямо мне в глаза, адвокат ответил мягко, ласково и нагло:
- Ну, прежде всего дружески предупредить вас, господин Мезонье: вы допустили серьезную ошибку, и ее последствия уже необратимы.
- А именно? - спросил я так же мягко и нагло. - Я что-нибудь наврал, перепутал, напри-мер, факты, оклеветал кого-то? Может быть, ваш почтенный доверитель в действительности никогда не работал в гестапо, так же, как и вы, уважаемый коллега, никогда не издавали нацист-ской газеты и я просто спутал вас с вашим однофамильцем?