Галина Тимофеевна вытерла дрожащими пальцами слезы и посмотрела на дочь. Та, немного помедлив, опустила сумку на гравий, сцепила руки на животе, склонила быстро покрасневшее лицо и стала говорить неуверенным, запинающимся голосом:

- Я... я каждый месяц делаю отжатие из говн сока. Папаничка, родненький, я каждый месяц беру бидон твой, бидон, который ты заповедал. И во второе число месяца я его обтираю рукавицею твоей. И потом мы, потом каждый раз, когда мамочка моя родная оправляться хочет, я... я ей жопу над тазом обмою и потом сосу из жопы по-честному, сосу и в бидон пускаю...

- А и сосет-то она, Колюшка, по-честному, из жопы-то моей сосет по-честному и в бидон пускает, как учил ты ее шестилетней! - перебила Галина Тимофеевна, трясясь и плача. - Она мине сосет и сосала, Колюшка, и родненький ты мой, сосала и будет сосать вечно!

- Потом... потом я каждый день, потом, я когда мамочка хочет моя родная оправляться, я сосу у нее из жопы вечно, - продолжала дочь, еще ниже опуская голову и начиная вздрагивать. - Я потом когда бидон наполнится, я его тогда на твою скамейку крышную поставлю, на солнце, чтобы мухи понасели и чтобы червие завелось...

- А и чтобы червие, червие белое-то завелося! Чтобы червие завелося, как надобно, как ты наставил, Колюшка! - причитала старушка.

- Потом я дождусь пока червие заведется и обвяжу бидон рубашкою твоей нательной, а потом в углу твоем постоит он и с червием...

- А и с червием, червием белым-то постоит, чтоб хорошо все, как ты заповедал, Колюшка!

- Постоит, папаничка, постоит, чтобы червие плодилось хорошо...

- А и чтобы плодилося-то червие ладно, чтобы плодилося-то, чтоб поупрело все ладно, Колюшка ты мой!

- После, папаничка, мой родненький, постоит бидон семь дней и дух пойдет, - вздрагивала плечами и всхлипывала дочь, глядя себе под ноги. - И тогда мы откроем со родной мамочкой бидон и там все полным, потому как наелись...

- А и наелися-то, наелися, червие-то наелося говнами моими, Колюшка! А и наелися они и как ты заповедал, все мы исделали как надо!