– Я лишилась чувства прошлого. Все – в настоящем, – впрочем, она трясет головой, словно говоря – все это до того расплывчато, что уже и бессмысленно. – Прошлое помогает отыскивать оправдания. А вот когда тебе некуда укрыться от…

– Разве будущее помочь не способно?

– Оно недостижимо. Человек прикован к настоящему. К тому, что он есть.

Поль подбирает камушек, бросает в воду. Западня, дыба; когда читаешь людей, как книги, и видишь их яснее, чем они себя.

– Быть может, самое лучшее – рвать вот так оковы, чем принуждать себя вести… – и он обрывает фразу.

– Вести себя нормально?

– По крайности, делать вид.

– На манер мистера Микобера

– Дорогая моя, хлеб насущный это ведь тоже штамп.

– Для него нужен голод.

Поль улыбается.

– Ну, определенного сорта голод тебя не покинул, не так ли? По крайности, в виде потребности разочаровывать нас, тех, кто хочет тебе помочь.

– Поль, клянусь, я каждое утро… – она умолкает. Оба сидят рядышком, глядя на воду.

Поль мягко произносит:

– Дело не в нас, Кэти. В детях. Понемногу проникаешься потребностью всех ограждать. Хоть они этого и не понимают.

– Я стараюсь. Особенно при них.

– Я знаю.

– Все это из-за полной утраты силы воли. Из-за чувства, что тебя может свалить с ног пустейшая фраза. Любая случайность. И ты опять ни в чем не уверена. Пытаешься понять – почему. Почему я? Почему он? Почему это? Почему все?

– Я хотел бы, чтобы ты попыталась все описать.

– Не могу. Невозможно описать то, чем живешь, – она швыряет окурок в воду; затем решительно спрашивает: – Вы с Бел боитесь, что я могу попытаться покончить с собой?

Он недолго молчит, потом:

– А следует?

– Нет. Но вы не задумывались о том, что означает эта моя неспособность?

И на сей раз он отвечает не сразу, размышляет.