– Мы надеялись, что она означает только хорошее.

– Я думаю, на самом деле она означает, что я себе нравлюсь такой. Той, какой стала, – она смотрит на него: голова римлянина, глядящего в воду; мудрый сенатор, жалеющий, что отправился искать ее. – В сущности, мне нужна взбучка. Нагоняй. А не ласковые разговоры.

Поль выдерживает паузу.

– Жаль, что мы такие разные люди.

– Я не презираю тебя, Поль.

– Только мои книги.

– А, ладно, этому ты можешь противопоставить тысячи и тысячи счастливых читателей, – говорит она. – Презирай я тебя, я бы не завидовала так Бел.

Он потупляется.

– Ну…

– Это ложная скромность. Ты свое дело знаешь.

– По нашим меркам.

– А я знаю, какой деспот Бел. Под этой ее личиной.—Иногда.—В сущности, никакие мы с ней не сестры. Просто два разных воплощения непримиримости.

Он ухмыляется.

– Или мучительства. Не даете поесть голодному человеку.

И так же, как невозможно не улыбнуться в ответ на притворную наивность Бел – надо же, какая милая розовая рубашка – улыбаешься и теперь. Чтобы скрыть ту же обиду: на то же скольжение по поверхности, способность оставить человека в беде, нетерпеливость. Ты говоришь о претворении сущностей, о эвхаристии, а все, о чем думает мужик – это хлеб и вино.

Она встает, он тоже, пытаясь различить за темными очками ее глаза.

– Надо будет все это обсудить, Кэти. Когда они уедут.

Кэтрин без предупреждения обнимает его; и ощущает, как он вздрагивает от неожиданности, от внезапности, с которой она в него вцепляется. На миг лицо Поля зарывается в плечо Кэтрин, руки робко охватывают ее. Он похлопывает ее по спине, касается губами макушки. Сбит с толку, бедняжка. А она уже думает: сучка, актриса, расчетливая дрянь – заем я это сделала? И дура к тому же: какой епископ станет носить с собой гелигнит – или раздавать его направо-налево в своем соборе?