– Поль считает ее очень умной.

– Готовой к употреблению.

– Нет, ей-богу, ты совершенно жуткий интеллектуальный сноб.

– Я Поля ни в чем не виню.

– Но они же наши друзья. Питер, то есть.

Кэтрин оборачивается к сестре, сдвигает очки на нос и с миг смотрит ей прямо в глаза: ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Снова молчание, звук детских голосов впереди под деревьями. Аннабел, опять пропустив сестру вперед там, где тропинка сужается, говорит ей в спину:

– Тебе мерещатся в людях всякие ужасы. А это совсем ни к чему.

– Не в людях. В том, что делает их такими, какими они становятся.

– Да, но винишь-то ты их. Так это выглядит.

Кэтрин не отвечает.

– Вот именно, винишь.

Она видит, как Кэтрин легко кивает, и знает – это проявленье сарказма, не согласия. Тропа расширяется, Бел снова шагает вровень с сестрой. Протянув руку, она касается рукава розовой рубашки Кэтрин.

– Чудесный цвет. Хорошо, что ты ее купила.

– Бел, тебя же видно насквозь.

Возмутительно, ужасно; и никак не скрыть улыбку.

– «Кэтрин! Я не позволю тебе так разговаривать с матерью!»

Гадкая Бел, обезьянничающая, чтобы достучаться, чтобы напомнить: как ты плакала от ярости и во всем мире был только один нормальный, все понимающий человек. Которому ты теперь протягиваешь руку, и ощущаешь пожатие… и тут же, ах, как это знакомо, противная, уклончивая эгоцентричность, дешевенькая женственность, какую, все-таки, неприязнь она по временам вызывает (как это он сказал однажды? Обсидиан под молочным соусом), заставляя тебя почти обнажиться и тут же отводя взгляд, как будто это всего лишь шутка, простое притворство…

– Ой, Кэти, смотри! Вон мои орхидеи-бабочки!

И Аннабел бросается в небольшой, залитый солнцем прогал между стоящими вдоль тропы деревьями, туда, где в траве возвышаются пять-шесть тонких белых столбиков хрупких цветов, – и опускается на колени, забыв обо всем, кроме них. Около двух самых высоких. Кэтрин подходит, встает рядом.