— У других выдерживают, — язвительно заметила Женя.

Круглое, совсем детское лицо шофера загорелось гневом.

— Если хочешь знать, это не твое дело.

Потом он закурил, достав из бункера огонька, и сразу успокоился.

— Иди в свою пятую. От тебя помощи, как от козла молока. Позвони — пускай тридцатка без прицепа едет на выручку.

— Ф-фу, — возмутилась Женя, — он еще и командует, аварийщик несчастный!

— Иди, иди, говорю, — повторил Гриша, стараясь говорить басом, что в его неполных пятнадцать лет не совсем удавалось. — Катись, а то!..

— Ну что — «а то»?

— Птичкой взовьешься.

Женя презрительно и, насколько умела, свысока посмотрела на шофера.

— Показала бы я тебе, какая птичка, да боюсь — заплачешь.

Вот этого намека на свое малолетство Гриша перенести никак не мог, он двинулся на девушку с явным намерением сковырнуть в сугроб заносчивую росомаху, но в эту минуту кто-то громко, но спокойно спросил:

— В чем дело, ребятки?

Петров. Секретарь парторганизации.

Шумно дыша, Женя возбужденно воскликнула:

— Ну ясно — авария, товарищ Петров, разве он может без аварий!

Петров молча подошел к машине. Приложил большую почерневшую от металлической пыли ладонь к радиатору. Нет, еще не остыл. Через плечо глянул на шофера. Тот стоял, маленький, щуплый, в замасленной гимнастерке, виновато поглядывая исподлобья. Ну, что с такого спросишь? В доброе время ему бы в школу бегать, самое большое в седьмой класс. А его в тайгу забросило, на ветхий лесовоз. И он не теряется, не плачет, не просится домой. И знал Петров — нет дома у этого паренька, вывезенного из Ленинграда. Знал, что батька его — ленинградский шофер, если жив, бьется где-нибудь в составе танковой части, а мать умерла от голода. Один он, Гришка Орлов, на белом свете. И, значит, должен он, Петров, поступить с ним со всей отцовской нежной строгостью.