Бледный свет брызнул на дорогу. Комья растоптанного тяжелыми машинами снега засверкали голубыми огнями, отбрасывая длинные кинжальные тени. Послышался рокот мотора. Приближалась лесовозная машина. Заговорило эхо в звонких соснах. Ожила тайга.

В невеселые мысли Петрова торжествующе вторглась жизнь. Горячая и строгая, она даже не боролась с тоской, — она просто отбрасывала ее в сторону.

Афанасий Ильич хорошо знал это. Он, не останавливая машины, вскочил на подножку и открыл звонкую дверцу.

Через полчаса он сидел в небольшом кабинете директора леспромхоза. Дудник ходил по комнате и рассказывал о городе, о том, что говорят в тресте, о планах на будущее. Планы были огромны.

— Понял, что делается на севере диком? — спросил Иван Петрович, прочно кладя большие руки на спинку стула.

Петров посмотрел на них, потом перевел взгляд на свои руки. Почти такие же — большие, с сильными пальцами, потемневшими от машинного масла, копоти, металлических опилок и мороза. Этого не отмыть, это навек.

— Правильно. Поработать придется.

— Ох, придется, Афанасий Ильич!

— А работаем плохо! — жестко прервал Петров.

Директор, словно остановили его на бегу, недоумевая, спросил:

— Плохо? План перевыполняем, знамя держим.

— Отобрали знамя. Нашлись добрые люди, стукнули по затылку, чтоб не зазнавались. А то привыкли в передовых ходить. А как задание настоящее дали, так и притихли.

Дудник хмуровато, боком, поглядел на секретаря парторганизации.

— Да. План дали, не пожалели.

— Большой план, — посочувствовал Петров.

— Трудновато придется, а вытянуть надо.

— А у нас легких работ нет и не будет. Это ты запомни и не говори так, не срамись. Чем труднее, тем, значит, доверия больше, чести больше.