Кого бы я могла простить, так это того, кто осторожно лег на живот в траву и назвал пастушью сумку пастушьей сумкой. Разглядел ее почти незаметные сумочки - на ногте мизинца поместится несколько! Увидел, как она ими наивно гордится. И дал ей имя, точно приласкал.

Растения лучше людей и даже котов. Они никому не вредят, не шкодят - ты только их не трогай. Тогда и волчья ягода тебя не обидит.

О чем он думает - маленький, с обезьяний кулачок, мозг грецкого ореха в своей мягкой зеленой и твердой костяной кожуре? Думает, но никому не расскажет. Да и кому рассказывать, если прибегут злые дети и начнут швырять палками, сбивая листья, и ветки, и недозрелые головы, так и не додумавшие свою главную мысль? Разгрызут - и бросят.

Я кричу на злых детей, когда они швыряют в деревья палками, но они только смеются надо мной, а их злые матери кричат на меня в ответ. Одна так дико посмотрела вслед, когда я не выдержала перепалки и мелкими, быстрыми, смешными для нее шагами пустилась наутек, - так страшно посмотрела! Я почувствовала боль между лопатками - словно укус осы. А ведь это был взгляд, не палка.

Швыряют в деревья палками, вырезают на коре глупые людские имена и глупые сердца - знаки своей подлой людской любви. А деревьям больно, больно!

Но я все равно хотела бы стать деревом. Деревьям не стыдно было бы смотреть в зеркало, только они не смотрят. И люди врут про ивы, которые глядятся в зеркало пруда, в своих стишках и песнях. Все врут! Деревьям не надо зеркал, они не то чтобы равнодушны к своей красоте - они просто хранят ее внутри себя.

Я поссорилась с Костиком. Кивнула ему на клумбу с ирисами - я все цветы люблю, но в этот миг показалось, что ирисы больше всех. Красиво, говорю, Костик. Так красиво! А он мне сказал, что я дура и что цветы - это всего лишь выставленные напоказ половые органы. Что бы я сказала про людей, если бы они, как растения, вот так стояли на голове и всем эти органы показывали?