Вошла и шепчет:

- Где ты?

Я отвечаю:

- Не бойся, говори громко: никого нет, а я дожидаюсь, как сказано. Говори, когда же твоя кукона поедет кофе пить?

- Это, - говорит, - от тебя зависит.

И всё шепотом.

- Да я, - говорю, - всегда готов.

- Хорошо. Что же ты мне велишь ей передать?

- Передай, мол, что я ею поражён, влюблён, страдаю, и когда ей угодно, я тогда и явлюсь, хотя, например, завтра вечером.

- Хорошо, завтра она может приехать.

Кажется, ведь надо бы ей после этого уходить, - не так ли? Но она стоит-с!

- Чего-с!

Надо, видно, проститься ещё с одним червонцем. Себе бы он очень пригодился, но уж нечего делать - хочу ей червонец подать, как она вдруг спрашивает:

- Согласен ли я сейчас с нею послать куконе триста червонцев?

- Что-о-о тако-о-ое?

Она преспокойно повторяет "триста червонцев", и начинает мне шептать, что муж её куконы хотя и очень богат, но что он ей не верен и проживает деньги с итальянскою графинею, а кукона совсем им оставлена и даже должна на свой счёт весь гардероб из Парижа выписывать, потому что не хочет хуже других быть...

То есть вы понимаете меня, - это чёрт знает что такое! Триста золотых червонцев - ни больше, ни меньше!.. А ведь это-с тысяча рублей! Полковницкое жалованье за целый год службы... Миллион картечей! Как это выговорить и предъявить такое требование к офицеру? Но, однако, я нашёлся: червонцев у меня, думаю, столько нет, но честь свою я поддержать должен.

- Деньги, - говорю, - для нас, русских, пустяки. - Мы о деньгах не говорим, но кто же мне поручится, что ты ей передашь, а не себе возьмёшь мои триста червонцев?

- Разумеется, - отвечает, - я ей передам.

- Нет, - говорю, - деньги дело не важное, но я не желаю быть тобою одурачен. - Пусть мы с нею увидимся, и я ей самой, может быть, ещё больше дам.