- Ты что, сдурела? - улыбка сошла с лица Юрия Федоровича, и брови от возмущенного удивления поползли вверх. - Все на пленку снимается. Все лица на учете, - и он чуть прибавил скорость, словно опасался, как бы Наталья Павловна не выпрыгнула из машины на ходу и не побежала на трибуну.
Наталья Павловна недоверчиво осмотрела площадь. Стоят обычные люди, ведут себя спокойно, внимательно слушают оратора, и тот не брызжет слюной, не пенится от ненависти. Спокойно на виду у города говорит о том, что его волнует. Видно, как и она, Наталья Павловна, поверил, что в стране воцарилась гласность. Комментатор местного телевидения с энтузиазмом пожимает руки. Он тоже не знает, что кто-то снимает митинг скрытой камерой?
А Юрий Федорович словно забыл про манифестантов, и, как только выехали с площади, спросил утвердительно:
- На Бычиху, - и улыбнулся.
Наталья Павловна повела плечом: какая разница - лес и лес.
Машина свернула, и раскрылся Амур. Был он сероват и угрюм, словно старец, но дальний левый берег зеленел и виделся отсюда, из машины, наливными лугами да буйным лесом с колдовскими тропками, и, хотя Наталья Павловна знала, что за рекой небогатые дачи, часто топимые осенним половодьем, ей всякий раз казалось, что там, вдали от нее, жизнь иная, значительная, и хотелось поехать на ту сторону реки и окунуться в неизведанное.
Выехали из города, и стала видна сопка Двух братьев и за ней - солнце, и казалось, что солнце присело на сопку и беседует с деревьями и улыбается разговору и погожему деньку, и лучи его улыбки струятся вниз, на дорогу, и, ласкаясь в теплой улыбке, дорога кружится вдоль массивной подошвы и, резвясь, убегает туда, где, прикрытый синеватой дымкой, затаился Хекцир.