Они поднялись на пол-этажа с тротуара на площадку, где она уже точно знала, что этой квартиры не было, потом спустились в сторону выхода во двор и далее вниз. Она вдруг подумала, что сейчас он на нее нападет. Словно поняв ее страхи, мужчина в полумраке делал ей, убогой, успокаивающие жесты и действительно звонил в дверь невидимой квартиры, которой в таком подвале быть не могло. В такой затхлой сырости люди картошку на зиму складывают... Но дверь отворилась, вспыхнула ярким светом. Дохнуло теплом. "Не живут ли здесь Шульцы?" - спросил проводник, продолжая делать Люде жесты. "Да, проходите, пожалуйста," - ответил женский голос, и Люда бросилась мимо мужчины из сырого подъезда по еще двум ступеням вниз, в тепло, к Шульцам, будь они неладны... Она пронеслась мимо отпрянувшей незнакомой женщины в ярко освещенный коридор и остановилась. Это была и кухня - на газовой плите сиреневым пламенем гудели все четыре конфорки. Уютно, по-домашнему пахло свежим сдобным печеньем прямо из открытой духовки. Было так тепло, что у Люды закружилась голова, и она без спросу села на какой-то табурет, с которого женщина поспешно сдернула противень с румяными горячими пирожками. Уже скорее по инерции, чем сознательно, Людмила сделала рукой какой-то жест. Женщина растеряно улыбнулась и кивнула, вытирая от муки руки перед передником. Была она какая-то, что называется, нездешняя - румяная, высокая, полногрудая, одновременно и вызывающе здоровая и хрупкая. Люда поняла, что пора и ей показывать свой конверт, иначе ее вторжение похоже черт знает на что. Она полезла было в сумочку, но тут в кухню влетела родная моторная Тамарка Шульц со своей вечно прыгающей грудью, лохматая, черная, глазастая, да еще в каких-то вызывающе обтягивающих пунцовых штанах с оборками ниже колен, которые эксцентричная еврейка почему-то называла "партосиками". Она расцеловала Люду, подняла ее, помогла снять пальто и шапку, беспрерывно взывая на все четыре стороны: "Это же Люська! Фред! Кондор! Смотрите, кто к нам пришел!"