Тут же были партитуры Тамары. Шульцы обжились в этой ленинградской трущобе, как некогда на съемной квартире во Владивостоке, где они дружили семьями. Посадить здесь гостью можно было только на кровать. Тамара, восторженно глядя на Люду, села рядом, а Фред - на кончик колченогого стула, как он сидел всегда, даже у себя вроде бы дома, в положении незваного гостя, которому вот-вот укажут на дверь. Со своей робкой улыбкой бедного родственника. Тамара, которая, напротив, всегда и всюду чувствовала себя хозяйкой, объясняла такое поведение ее талантливого и высокообразованного мужа его немецкой биографией. Дескать, его предки были остзейскими баронами на русской службе с петровских еще времен. Но в нынешнем веке они сначала были пришиблены почти до полного истребления Великим Октябрем, а потом и вовсе сосланы в Казахстан и в Сибирь не менее великим Сталиным. К тому же, сам Фред в детстве, естественно, играл в войнушку, причем, конечно, немца, которого грех было не унизить и не побить заодно. Тамаркиной родне тоже досталось от властей. Ее деда, собравшего в годы войны в своем Еврейском Антифашистском комитете больше денег, чем все советские колхозы вместе взятые, прикончили в 1948 году за космополитизм и вообще идиш вместо великого и могучего в семье, сосланной тут же в Бухару. "Эти хуже фашистов, - сказал ей дед перед арестом. - На тех я хоть не работал, а этим всю свою душу отдал... А результат тот же - стенка." Девочка все запомнила. Чего не поняла - домыслила. И когда судьба столкнула ее с чистокровным немцем, сама его соблазнила, покорила неистребимым темпераментом и самоуверенностью. "Иная у нас генетика, - говорила она Фреду. - Мы привыкли к периодическим истребительным компаниям. И к возрождению. А вы - наоборот, привыкли других истреблять. Вот вы и скисли, когда вам дали понюхать такой же кулак. Чтоб я перед ними унижалась! Не дождутся, гои проклятые." Отец Фреда, породистый рослый блондин, едва не попал в ту психушку, где работал главбухом, когда увидел такую невестку. Не менее аристократичная мать, напротив, была рада, что кто-то взял ее пришибленного сына под опеку. Кроме того, она надеялась, что рано или поздно евреев выпустят в Израиль, и Фред сможет, наконец, покинуть мачеху-родину.