– Называется “Птичка”, – сообщил Бойков, доставая листок из внутреннего кармана пиджака. – Нравится название?

– Очень. – Особенно Кузмину понравилось, что весь сценарий занимал половину страницы. Краткость – сестра таланта.

Бойков надел очки.

– Я начинаю.

– Давай.

– Только будь строгим. Про все ошибки говори.

– Начинай. Все скажу.

Читал по-русски Бойков хуже, чем говорил. А писал и того плоше.

– Жила-была птичка… – начал он.

“И как это можно снять?” – подумал Кузмин.

– …была она свободной и летала где хотела, – продолжал Бойков, добавляя в голос трагические ноты. – Но не было у нее совершенно пшенаводбы.

– Чего не было у птички?

– Пшенаводы.

– Дай посмотреть. – Кузмин заглянул в листок. – И что это такое, по-твоему?

– Пшенаводы? Ну, это чем птичка питается. – Бойков говорил абсолютно серьезно.

– Нет. Пшено – это одно слово. Вода – это другое слово. Два разных слова. И пишутся раздельно.

Спасибо, друг. – Бойков принялся чиркать в странице.

Кузмин почувствовал, что от голода его начинает подташнивать.

– Можно дальше?

– Давай. Конечно, давай.

Далее по сценарию оказалось, что птичка из-за отсутствия “пшенаводы” совсем потеряла разум и залетела – сама, по своей воле – в золотую клетку. Там ее, разумеется, заперли, и она сидела там как дура. Еды много, а свободы нет. Заканчивался сценарий мудростью: “Не будьте как птичка”.

– Это нельзя снять, – резюмировал Кузмин, когда Бойков закончил чтение.

– Почему?

– Как ты себе это технически представляешь?

– Дрессировщик, птичка… – проговорил Бойков неуверенно.

– И кто это смотреть будет, по-твоему? – Голод сообщал словам

Кузмина особый вес. – Кому интересно, как тоскливая птичка летает туда-сюда, а голос за кадром просит нас не быть как она?

Бойков заметно расстроился.

– Ну и что. Я хуже фильмы видел, – только и смог он сказать.