Ненависть, которую Роман Гаврилович копил двое суток, испарилась, душу давила безнадежная усталость. Если бы его спросили, что он намерен делать, он честно ответил бы — не знаю.

Впрочем, тосковать Роману Гавриловичу удалось недолго. В семь часов десять минут, выделяясь из публики, жаждущей свидания, худобой и ростом, появился бывший адъютант Стефан Иванович, тщательно выбритый и напудренный. И брюки гольф, заправленные в добротные серые чулки, и клетчатая шляпа с перышком, и лохматый пиджак, украшенный всесоюзными значками МОПРа, Авиахима, Друга детей и Друга радио, все это прямо-таки кричало, что человек явился на рандеву.

Он встал у клумбы и надел пенсне.

— Ночи не сплю, голову ломаю, — пробормотал Роман Гаврилович, — а это вон кто! На белогвардейца променяла. А?

Роману Гавриловичу казалось, что он сидит и размышляет, но он уже не сидел, а шел и разговаривал сам с собой, а ноги помимо воли несли его к адъютанту.

Стефан Иванович отвернулся. Сделав вид, что не узнал. Ах ты, сивый мерин! Сейчас ты меня узнаешь!

— Целуемся? — спросил Роман Гаврилович, подходя со спины.

Адъютант дернулся и оглянулся.

— Не слыхать? Целуешь, спрашиваю. На клумбе?

— У вас лихорадка? — поинтересовался Стефан Иванович.

— У верблюда лихорадка. Записку писал?

— Нет… А как она к вам попала?

— Значит, писал.

— Кому? — адъютант дернулся.

— Тому, кому писал, сейчас увидим… А, черт!

До Романа Гавриловича вдруг дошло, что он ставит под удар всю операцию. Разве можно подходить, пока любодей не встретился с Клашей! Клаша — баба не простая. Ее надо ловить с поличным.

— Ступайте к клумбе и дожидайтесь, — сказал он. — Я подойду после…

И Роман Гаврилович свернул на боковую дорожку.

— Минутку, уважаемый товарищ… Одну минутку!

Теперь Стефан Иванович бежал за Романом Гавриловичем.