Роман Гаврилович взял себя в руки до странности быстро и начал рассуждать. Первое: кто написал записку? Какой-то «С.» — Семен, Самсон, Саваоф или другой сукин сын на букву С — не имеет значения. Скорей всего, военный или железнодорожник, поскольку уточняет не только час, но и минуты. Какой-нибудь спец — красивый, развитой. Блокноты при себе носит. Ходец по бабам. Знает, что свиданки назначаются в Собачьем садике у клумбы. Там висят часы. Придурок. Найти другое место ума не хватило. А может, охота ему встречаться на глазах у публики, там, где расхаживают кавалеры с тросточками. Любуйтесь, мол, какой я еще молодец. Старый хрыч, наверное. Почерк параличный. И с финансами не густо, поскольку посещает не коммерческий ресторан, а столовую № 16. Может, он и на встрече Нового года был. Кто его знает. И свиданку не выпрашивает, а назначает. Дело поставлено. Ладно. Придурок он или командир с ромбом, выясним на месте. Теперь второе: как вести себя до понедельника? Главное — не выказать подозрения. Он сложил записку по изгибам, как она была, и положил обратно в фартук.

И, когда пришла Клаша, односложно объявил:

— В понедельник не стряпай. Вернусь поздно. Актив.

— И я поздно, — весело откликнулась Клаша. — Моя смена.

К телеграфному стилю общения супруги Платоновы стали привыкать по почину Романа Гавриловича. Но сейчас, когда его пальцы помнили глянец блокнотного листка, маскировка жены выглядела особенно бесстыдно.

В понедельник в половине седьмого Роман Гаврилович сидел в Собачьем садике, надвинув почти до глаз кепку, и сквозь зубы напевал «Ди дри ля-ля, ди дри ля-ля, ди дри ля-ля, ля-ля». Расположился он вдали от клумбы, но так, чтобы был на виду входной турникет. Наступил безоблачный южный вечер. Множество людей, и молодых и старых, прохаживались вокруг клумбы, сцеплялись парами и уходили, кто к театру, кто направо, а кто налево.