— Точно. Четыре, — подхватила Нюра, — края подрубишь, и четыре платка. Неужто, Клаша, все себе оставишь? Сменяй один. Я тебе свои туфли с дырочками отдам.

— Куда тебе, — сердился Роман Гаврилович, — у тебя нос туфелькой…

Прошло несколько дней. Роман Гаврилович подошел к Мите, читавшему «Собаку Баскервилей», положил тяжелую руку на его худенькое плечо и предложил:

— Хочешь, сынок, со мной на «завод»? Поглядим, целы ли наши баклажки.

Метя бросил книгу с радостью. Каждый день он ждал этой минуты. И мать осветилась улыбкой — первый раз с Нового года Роман Гаврилович вспомнил свой «завод».

Заводом он называл деревянную сараюшку, притулившуюся в углу двора. Там Роман Гаврилович наладил небольшой верстачок с тисками и иногда ради развлечения чинил и соседям, и всем желающим «за так» замки и ходики. Услыхав стук молотка, дворовые ребята забегали туда помогать — нагревать паяльник, крутить точильное колесо, — а чаще просто мешаться.

Там не только все было цело, но кое-что и прибавилось. На верстаке лежали две новенькие кисти, плоская и круглая, и стояла непочатая банка с краской. А к стенке прислонился мешок, набитый чем-то железным.

— Это краска эмалевая? — спросил Митя и прикусил язык.

— А ты почем знаешь? — обернулся отец. — А, вот тут на банке написано!.. Востроглазый. Теперь слушай. Парень ты взрослый и дело, которое я тебе поручу, должен держать в секрете от всех, даже от мамы.

— Красить? — не утерпел Метя.

Отец пристально посмотрел на него.

— Нет, не красить, — проговорил он медленно. — Сбегай к Таранковым, скажи, чтобы зонтик тащил. Погляжу.

— Так ведь дяденька Таранков помер… Еще на пасху отравился денатуратом. Ты не знал?

— В пасху я много чего не знал, сынок… В пасху я и мамки твоей, по правде сказать, не знал. Да что старое ковырять. Старые болячки пускай себе засыхают. А вот что она у нас с тобой без работы осталась и от людей прячется — за это меня, дурака, за ноги подвесить мало. Ты, Митя, скоро большой вырастешь, не обижай мамку.