— Папа, — внезапно сказал Метя, — а я знаю, зачем ты меня позвал. Ты меня позвал керосинки красить.

— Вот те на! Кто тебе сказал?

— Никто не говорил. Я слышал, как тебя дядя Скавронов учил.

— Чего же ты молчал?

— Язык за зубами держать надо? Вот я и держу… А мама… мама все равно тебя любит.

— То-то и беда, что любит. Пропесочила бы как следует, легче было бы.

— Я попрошу, чтобы она тебя пропесочила.

— Не надо, сынок. Она не сумеет. А поскольку ты в курсе дела, давай подмогай ей в финансовом вопросе. Тут свояк подрядился с кооператором керосинки ему поставлять. По законной цене, без мухляжа и без спекуляции. За керосинки благодарит или товаром или червонцами. Скавронов уже задаток притащил.

— Сатин?

— Догадался. Хочешь помогать кожуха красить, научу. А не хочешь…

— Хочу, хочу, папа! Конечно, хочу!

— Тогда уговор: матери ни гугу. Кабы не мать, ни в жизнь не стал бы мараться с этими керосинками. Смотри, молчи. Ясно?

— Ясно, папа. Дядя Скавронов хорошо придумал.

— Хорошо, да не дюже. Сделаем триста штук, как подрядились, все забудем и заживем, как Русаковы.

Отец достал из мешка жестяной кожух с прорезью для слюдяного окошка. В мешке было пятьдесят таких кожухов. Митя нацелился покрасить их в один вечер, а не тут-то было. Сперва с жести приходилось сдирать ржавые пятна наждачной бумагой, а то и напильником. Потом выравнивать молотком вмятины. Потом начиналась кропотливая шпаклевка. Просохший кожух зачищался шкуркой, и только после всего этого можно было брать в руки кисть.

Работа оказалась пыльная, грязная и, главное, муторная. Старая, стасканная невесть откуда мятая жесть требовала большой сноровки, от неловкого удара шов расходился, после первой шпаклевки отцу пришлось все переделывать; он накладывал замазку и ругался: