- Кури здесь, - сказал ему Челновский.

- Расчихаетесь неравно. Головы заболят.

Овцебык стоял и улыбался. Я никогда не встречал человека, который бы так улыбался, как Богословский. Лицо его оставалось совершенно спокойным; ни одна черта не двигалась, и в глазах оставалось глубокое, грустное выражение, а между тем вы видели, что эти глаза смеются, и смеются самым добрым смехом, каким русский человек иногда потешается над самим собою и над своею недолею.

- Новый Диоген! - сказал Челновский вслед вышедшему Овцебыку, - все людей евангельских ищет.

Мы закурили сигары и, улегшись на своих кроватях, толковали о различных человеческих странностях, приходивших нам в голову по поводу странностей Василия Петровича. Через четверть часа вошел и Василий Петрович. Он поставил свою трубочку на пол у печки, сел в ногах у Челновского и, почесав правою рукою левое плечо, сказал вполголоса:

- Кондиций искал.

- Когда? - спросил его Челновский.

- Да вот теперь.

- У кого ж ты искал?

- По дороге.

Челновский опять засмеялся; но Овцебык не обращал на это никакого внимания.

- Ну, и что ж бог дал? - спросил его Челновский.

- Нет ни шиша.

- Да шутина ты этакой! Кто же ищет кондиций по дороге?

- Я заходил в помещичьи дома, там спрашивал, - серьезно продолжал Овцебык.

- Ну и что же?

- Не берут.

- Да, разумеется, и не возьмут. Овцебык посмотрел на Челновского своим пристальным взглядом и тем же ровным тоном спросил:

- Почему же это и не возьмут?

- Потому, что с ветру пришлого человека, без рекомендации, не берут в дом.

- Я аттестат показывал.

- А в нем написано: "поведения довольно изрядного"?

- Ну так что ж? Я, брат, скажу тебе, что это все не оттого, а оттого что...