- Ты - Овцебык, - подсказал Челновский.

- Да, Овцебык, пожалуй.

- Что ж ты теперь думаешь делать?

- Думаю вот еще трубочку покурить, - отвечал Василий Петрович, вставая и снова принимаясь за свой чубучок.

- Да кури здесь.

- Не надо.

- Кури: ведь окно открыто.

- Не надо.

- Да что тебе, первый раз, что ли, курить у меня свой дюбек?

- Им будет неприятно, - сказал Овцебык, показывая на меня.

- Пожалуйста, курите, Василий Петрович; я - человек привыкший; для меня ни один дюбек ничего не значит.

- Да ведь у меня тот дубек, от которого терт убег, - отвечал Овцебык, налегая на букву у в слове дубек, и в его добрых глазах опять мелькнула его симпатическая улыбка.

- Ну, а я не убегу.

- Значит, вы сильней черта.

- На этот случай.

- Он о силе черта имеет самое высокое мнение, - сказал Челновский.

- Одна баба, брат, только злей черта.

Василий Петрович напихал махоркою свою трубочку и, выпустив из рта тоненькую струйку едкого дыма, осадил пальцем горящий табак и сказал:

- Задачки стану переписывать.

- Какие задачки? - спросил Челновский, приставляя ладонь к своему уху.

- Задачки, задачки семинарские стану, мол, пока переписывать. Ну, тетрадки ученические, не понимаешь, что ли? - пояснил он.

- Понимаю теперь. Плохая, брат, работа.

- Все равно.

- Два целковых в месяц как раз заработаешь.

- Это мне все едино.

- Ну, а дальше что?

- Кондиции мне отыщи.

- Опять в деревню?

- В деревню лучше.

- И опять через неделю уйдешь. Ты знаешь, что он сделал прошлой весной, - сказал, обращаясь ко мне, Челновский. - Поставил я его на место, сто двадцать рублей в год платы, на всем готовом, с тем чтобы он приготовил ко второму классу гимназии одного мальчика. Справили ему все, что нужно, снарядили доброго молодца. Ну, думаю, на месте наш Овцебык! А он через месяц опять перед нами как вырос. Еще за свою науку и белье там оставил.