миледи. (Ставит стул у письменного стола, против Огастеса, и выходит на

цыпочках.) Огастес. Присядьте, сударыня. Леди (садится). Вы лорд Огастес Хайкасл? Огастес (тоже садится). Да, сударыня, это я. Леди (благоговея). Великий лорд Огастес? Огастес. Я далек от мысли так называть себя; но, несомненно, я имею

некоторое право на то, чтобы мои соотечественники и (с рыцарским

поклоном), смею сказать, мои соотечественницы некоторым образом со мной

считались. Леди (пылко). Какой у вас прекрасный голос! Огастес. Вы слышите, сударыня, голос нашей родины, который звучит сладостно

и благородно даже в суровых устах должностного лица. Леди. Пожалуйста, продолжайте. Вы так прекрасно говорите. Огастес. Было бы поистине удивительно, если бы после участия в тридцати семи

королевских комиссиях, притом главным образом в роли председателя, я не

овладел искусством оратора. Даже левые газеты вынуждены были признать,

что мои речи производят большое впечатление, и особенно в тех случаях,

когда мне нечего сказать. Леди. Я не читаю левых газет. Я могу лишь заверить вас, что мы, женщины,

восхищаемся вами не как политическим деятелем, а как человеком

действия, героическим воином, отважным рыцарем. Огастес (уныло). Сударыня, прошу вас... К сожалению, мне трудно говорить о

моих военных заслугах. Леди. О, я знаю, знаю. С вами возмутительно поступили! Какая

неблагодарность! Но страна за вас. Женщины за вас! С каким волнением, с

какой болью узнали мы о том, как, выполняя приказ занять эти страшные

гуллукские каменоломни, вы ворвались туда во главе своего отряда,

подобно новому Нептуну на гребне волны; и, не довольствуясь этим, вы,

вы один ринулись дальше и с криком: "Вперед! На Берлин!" - бросились на