немецкую армию. Тут гунны окружили вас и взяли в плен. Огастес. Да, сударыня. И какова была моя награда? Мне сказали, что я

ослушался приказа, и отослали меня домой. Вспомните Нелсона в

Балтийском море. Разве англичане когда-либо выигрывали сражение иначе,

как с помощью отваги и личной инициативы? Не будем говорить о

профессиональной зависти: она существует в армии, как и повсюду; но я с

горечью думаю о том, что то признание, в котором мне отказала моя

родина, или, точнее, не моя родина, а левая клика в кабинете,

преследующая всех членов нашей семьи своей классовой ненавистью, - это

признание я получил из уст врага, прусского офицера. Леди. Возможно ли? Огастес. Иначе как бы я очутился здесь, вместо того чтобы умирать с голоду в

Рулебене? Да, сударыня: полковник померанского полка, который взял меня

в плен, узнав обо всех моих заслугах и побеседовав со мной час о

европейской политике и о стратегических вопросах, заявил, что ничто не

заставит его лишить мою родину моих заслуг, и освободил меня. Я

предложил им, конечно, чтобы они со своей стороны добивались

освобождения столь же достойного немецкого офицера. Но он и слышать об

этом не хотел. Он любезно заверил меня, что, по его мнению, им не найти

равноценного мне немецкого офицера. (С горечью.) И вот впервые я узнал

неблагодарность, когда направился к нашим позициям. Кто-то выстрелил из

наших окопов и попал мне в голову. Я храню расплющенную пулю как

трофей. (Бросает пулю на стол, по звуку можно судить о ее солидном

весе.) Если бы пуля пробила мне череп, ни одна королевская комиссия не

увидела бы меня больше в своем составе. К счастью, у нас, Хайкаслов,

чугунные черепа. Нам нелегко вбить что-нибудь в голову. Леди. Изумительно! И вместе с тем до чего просто! До чего трагично! Но вы