В тот день Куинз готовился к банкету в память об одном из своих выдающихся воспитанников — бенчере

Уже в полдень приготовления к пиршеству шли полным ходом. По милости Господней, старшим дворецким Куинз-Инн уже много лет служил человек, которого все звали просто Джозеф. Мало кто, если вообще были таковые, знал его фамилию, и даже сам он, как осмеливалась утверждать дерзкая молодежь, ее давно забыл. Это был прирожденный организатор. За долгие годы службы он добился полного взаимопонимания с лучшими из лондонских мясников, бакалейщиков и виноторговцев, благодаря чему закупал у них лучший товар по весьма умеренным ценам. Завистники из других юридических сообществ утверждали, что эта система снабжения держится только на его личных связях, а значит, когда-нибудь неминуемо рухнет, закончившись скандалом и тюремным сроком для самого Джозефа. А особо злобствующие даже сулили ему морское путешествие по обожаемому судьей Уайтлоком маршруту Лондон — Ботани-Бей.

«Откуда только их понабрали!» — вздыхал Джозеф, проводя в парадном зале смотр официантов. Постоянного штата Куинз-Инн для предстоящего торжества не хватало, а вербовкой дополнительных сил ведал главный привратник, с которым у Джозефа неожиданно испортились отношения. Дворецкий долго не мог понять, на что же тот обижен, как вдруг его осенило. Третьего дня была вечеринка у бенчеров, изысканное застолье с лучшими винами из погребов Куинза. Согласно доброй традиции бутылочку-другую с их стола следовало переправить в буфет главного привратника, о чем он, Джозеф, искренне забыл. И вот она, месть. Четыре юнца, которым можно дать лет по шестнадцать, а в этом возрасте и две минуты трудно выстоять неподвижно. И четыре старика, которым, похоже, за шестьдесят. Эти, должно быть, обслуживали гостей еще до Берлинского конгресса

Мудрый генерал понимает, сколь многое зависит от его отношений с личным составом. Джозеф едва сдерживался, чтобы не накричать на стоящее перед ним нелепое сборище, но он знал — криком делу не поможешь. Добиться того, чтобы эти несчастные продержались в форме предстоящие десять часов, можно было только личным обаянием и любезным обращением.