— За что?

Аро подошел поближе к нему, прижал палец к губам и, понизив голос, сказал:

— Я раздобыл окольными путями пару-тройку косуль.

— На продажу?

— А как вы думали? И зажарил остатки мяса: каждому свое, что причитается… Вот так-то, добрый человек.

Наступило неловкое молчание. Смутившись, трактирщик замолчал, и от непривычного для него умственного напряжения его брови начали ходить вверх-вниз над словно примерзшей к лицу улыбкой. Волосы на голове Катрелиса вздыбились, как шерсть на загривке волка, когда тот приходит в ярость.

— Так значит, — произнес он с расстановкой, — ты воображаешь, что браконьер и охотник на волков ничем друг от друга не отличаются?..

— Нет! Нет! Я вовсе не хочу терять вашего расположения, господин маркиз. Я только хотел доказать вам, что этот штраф — сущая ерунда… И, наконец, что это не бесчестит вас…

Маркиз встал. Порылся в кармане жилета. И взглядом, как стальным клинком, пригвоздил к месту этого суетливого труса.

— Я не хотел оскорбить вас, господин маркиз.

— Любезности оставь при себе.

— Но, по крайней мере, доешьте омлет… Не уходите так… после стольких лет… дружеских отношений…

Господин де Катрелис бросил два золотых луидора на пол и вышел.

Аро бежал за ним, прихрамывая и приговаривая:

— По крайней мере, на посошок… Господин де Катрелис… Господин…

Старик отвязал Жемчужину, прыгнул в седло с ловкостью молодого человека, перемахивающего одним движением через забор, и ускакал прочь.

* * *

Зная и любя лошадей, маркиз не гнушался ехать медленным аллюром, чтобы беречь их силы, но сейчас он так сильно и часто пришпоривал Жемчужину, что бедное животное неслось во весь опор и ржало от боли.

Золото сверкало в кронах дубов, мелкие, дрожащие на ветру монетки — березовые листья осыпали побеги орешника, широкие полосы сиреневого тумана опоясывали холмы; легкие зонтики сосен, голубоватые дали горизонта — все, чем грезил наяву этот сын природы, что было для него и манной небесной, и хлебом насущным, и поэзией, и смыслом жизни — всего этого он не видел, не замечал более.