Воспоминания — это единственное, что пожилой человек сохраняет во всей яркости и что, однако, не более чем воспоминания, другими словами — пыль образов и слов, пыль, гонимая ветром вместе с последними листьями.
* * *Он покинул таверну на рассвете, пересек Луару, но не по мосту, а на пароме. Тихо скользили Жемчужина, Уник, Коко и экипаж по сероватой воде раннего утра, мимо форштевней кораблей дальнего плавания и небольших шхун. Бесконечные бушприты продолжали их узкие и толстые бока, диагональю пересекали мачты крестами рей и паутиной веревочных лестниц. Недалеко дымили трубы грузового судна, перевозившего уголь. На пирсе горсточка матросов, руки в боки, голосила:
Господин де Катрелис питал слабость ко всему, связанному с морем. Разве эти великолепные корабли, несущие пирамиды парусов, не прибыли с другого конца Земли, разве не рассекали они бескрайние просторы океанов, разве не были они выше и чище этой грязной, гниющей земли? В шестнадцать лет, раздумывая, кем бы стать, он бредил морем, но, благодаря «заботам» герцогини де Берри, с призванием этим было покончено по тем соображениям, что морские офицеры вынуждены постоянно «находиться в ужасающей тесноте». Псовая охота должна была, собственно, рассеять эти неясные стремления. Море же навсегда осталось для него воплощением романтики. Он жил тогда только собранием гравюр (изображавших исключительно морские битвы и кораблекрушения), хранящимся на чердаке в Бопюи, и чувством трогательного умиления всем, что плавает.
— Как счастливы эти парни! — сказал он при виде моряков.
— Посмотрите, — отвечал паромщик, — это команда «Вил-д'Орей» они идут на Мадагаскар.
— На Мадагаскар? Неужели? Как можно идти на Мадагаскар?
— Они пьют, чтобы залить свою печаль, и орут песни во все горло, чтобы похвастаться.